Black Mamba

10:26pm: Jerusalem boys
"Не ешь, не ешь, вырвет - на мостовую пойдешь, камни закладывать и лезгинку каблуками по вискам бить" - дрожит нижняя губа гардеробщицы немой, переходит в колотун такой, что видно становится - внутри губы кость, что гремит по подбордку, маскируясь под звон расставляемых на круглом столе чашек и блюдец, объясняет к чему - " я своей работой дорожу, смотри как дрожу, как губа моя так и не стала мягкой губкой и окостенела однажды вот так враз; и она дрожит от невпитанности, и дрожала, а я дрожать стала от злости, что кто же ее теперь впитает такую дрязгливую; зубы перетирала в порошок и все равно не помогало, убегли зубы в губы, слились с ними в поцелуе и вот теперь - они кости, еле прикрытые дряхлым розовым фатином. но больше я на них не злюсь, когда они дрожат, они умело теперь дрожат одни вдвоем, как у других вчетвером бывает; и все теперь отстукивать умеют – и чечетку, и танго, и ламбаду, и вальс. я всегда так хотела танцевать до того, как в кости пошла. чтоб бедро полукругом, бок дугой, и руки-ноги вчетвером, вчетвером..”
- Готово молодые, прошу к столу! А тебя, милая, к стару; идемте, идемте – и гардеробщица Кости завистливо смотрит в стенку, узнавая как бедро хозяйки полукругом, бока дугой, а рук и ног целая Индия, а глаз – целый Цейлон, заваренный крутым кипятком, отборный, черный, а кожи – целый мир коричневой сахарницы; да и костей будто бы и нет совсем, на костях юбка в крупный красный цветок, из-за которого кто в пролет бросался, кто просто так умирал, а ей хоть бы что бескостной – на кругах бедер они так ловко цветут, как мокрица сорнячит под яблонями, да, да, она мокрица, она яблоня. Гардеробщица молча стучит о подбородок. Она всего лишь кости.
Стучит губой: - Давайте свою куртку, я выверну – тянется к вешалочному крючку ( « я своей работой дорожу, тут полный пакет, мешок с костями- вот сейчас вешалка это, а потом будет виселица мне; и я свободная, мне копить не надо на гибель, гремлю сколько хочу, ничего не хочу, молчу, молчу»). Выворачивает куртку, вешает на крючок, куртка висит наизнанку на ее носу. «Не ешь, не ешь, вырвет, вывернет»..
- Ваш номерок – молча. – И ваш, и ваш, и ваш.
0-0-0-0. такие круглые.
- Катитесь – Молча. грустно. Ласково. Танцуя. Говорит она
Из-под клубящейся тучами нокаутирующего дымы самопальных огарных палочек проползает запах чего-то круглого,зернистого, арахисового и опасного.
Нас четверо, мы входим по убывающей в залу: топленое молоко, кофе с молоком, зеленый чай, вода из-под крана ( на кране же и висящая). Рассаживаемся за круглым столом, покрытым видалой скатертью, и, как видалую женщину, жирные пятна от свежеиспеченного печенья ее совсем не портят. И та, и та, всегда пахнут свежим и печеным одновременно. Горько и сладко выходит – беспроигрышное сочетание.
Из кухни вывиливает алейшими розами зад хозяйки. Бедра делают заносливый поворот набок, туда побегивают розы же, клацает какая-то посуда и горделиво сверкая изюмливыми глазами хозяйка выдает вперед дымящийся еще противень с круглым печеньем. Каждому свое – из топленого молока, из кофе и молока, из зеленого чая и просто из воды. Каждому одно – круглое. И только одному одно – круглый идиотизм. Раскусите, вытащите бумажку что внутри, и узнаете кому.
- В нашей кругломуточной кондитерской мы предлагаем абсолютный ексклюзи – заводя свободной рукой пластинку с французинщиной и подталкивая иглу проигрывателя заднеющими лезлыми розами в бахроме, говорит она. – Печенье с предсказанием!
Хозяйка видела людей и ей нравилось как звучит имя "Леонардо", поэтому себе она запеченно предсказала, что круги кругом - это более чем оригами, более чем завлекательно, более чем чем достаточно, если учесть, что Земля той же формы. Хозяйка вертолетит головой, чувствуя мысли в своей круглой головешке. Странно, они совсем не пахнут сладким,думает она. И вообще жжет. Печенье подгорает!
Круглые печенья на круглом блюде на круглом столе на удивление ловко оказываются там. Это позволяет хозяйке принять устрашающе вымученную театральную позу линялой цыганки. Вывернув мясистую коричневую кисть к потолку, она говорит:
- Я подарю вам Слово!
В гардеробной слышен знакомый лязг губ, это задаренная до немоты Кости, по привычке, по запаху, в предостережение. Мы кусаем до бумажки.

Первое – топленое молоко.

«Там, откуда вы родом, молоко топят из винограда, а у женщин низкая и темная грудь от солнца и от того, что они круглыми сезонами топят виноградное молоко, и дети их пахнут виноградом, припав к материнской груди. Вы не можете говорить, потому что ваш язык – как пиратская кассета с записью итальянских песен – первые несколько минут поет сладко, а потом сводит зубы от обиды. Вы один из тех немногих, что смогли взять воду в руки, долго удерживать ее не проранив ни капли, но вы и каждый их тех, кто не смог удержать ее меж пальцев столько, сколько нужно, чтобы она стала теплым паром от жара человеческий рук. Вы подобрали воду. Из песни выкинешь слова, выкинь, как же они надоели, они как отеки на щеках - каждый по три литра, и не желают спадать, если только саваном. Молоко вообще редко равнится с холодной водой, но здесь, вдалеке от своих виноградников, и здесь, прямо в шейной артерии ее родины вы оба были бездномны, и дом мог бы стать стать высокой полусохлой травой, на которую можно плюнуться почти голой и не было бы видно; но хватало и того, что вам не хватило образования, а вода перебралась и вобрала все его в себя, и вот! - вы выкидывали прямо на трассу слова из песни и вода становилась из холодной жидко-сти теплой, чистой, тугой, глупой и беззаботной жаркой женщиной и даже любовницей и ей так хотелось от этого петь на вашем языке, если бы не наваливалась на нее "С" коромыслом родного и не тащила за собой весь остальной алфавит. И вода оставалась старухой-собседницей для всего сущего, акапелла звеня вязальными спицами и выдвая старческий песок за золотой. Так пили ее все, но не вы. Но и вы оказасались не вами, когда перевернулапсь кассета. Только вы уже на другой песне.Сладко, с другой.
Несладко только без гремящих монет, которых и на шеях цыганок ваших уже не осталось. И вы сквозь виноградные листья на железные колеса , припевая – Rusi, Rusi, nordoc!
И вместо низких грудей своих женщин вы падали на каменные груди фасадов богатых домов, и вместо виноградного молока по вашей шее стекал цемент. Но вы не умеете говорить, вы умеете только петь, поэтому пели и груди фасада, ваша голова оставалась не на высоте, а в невесомости. Все что есть – все женщина, считаете вы. И когда спали на спине с просто водой, гвозди, которыми была прибита фанера к вашему потолку, казались звездами.Вы хотите развернуть палатку из-за того, что помните цыганский платок и грем монет на их шеях. Но на бескрайних просторах это не выйдет, слишком многие решили что моральный кодекс танца и песни допускает бумажки и монеты в свой жаркий чертог; жару божье смывает цунами, и вода вам не помощник. Учтите, что когда течет вода, все ругаются. Обнимите свою голову и пропойте, что здесь все пропойцы. Может лучше молока? Вы можете звать на виноградники, обижать, не понимать, петь о том, что ищите живую грудь. Вода все равно будет литься вечно, вода бесплодна. Она тушит, а вы жарьтесь»

Второе – кофе с молоком

« Вы абсолютно наглы и бестактны по ночам – вы постоянно снитесь, и при этом молчите и глядите стреляя в упор. Вы безупречно тактичны и молчаливы, когда ваш рот занят ею и им. Сигаретой и дымом. Кроме этого наружу вы ничем не заняты, кроме молнии на губах. Вероятнее всего, поэтому от вас не могут отодраться огромный пятак годов, монетных пятаков вы не принимаете, причем абсолютно честно, из настоящести - вы слишком липки изнутри. Абсолютно отвергая необходимость образования, вы по чужой воле стали букварем, но, тем не менеее, с каждым годом вырванных странниц в вашем букваре все больше, и Вы сами знаете, кто проказничает от отчаянности. Вас так мало в воде, что приходится выбирать вас по молекулам, выдирать по стараницам через 10, 20, новых букв. От этого учебника становятся неимоверно глупы, но не поекращают учиться и только по, благодаря и по во вам Ради Вам. И при том что вы строите разные этажи, обучение строительству не обходится только без Вас. Вы крепки, густы и всегда будете приятны, даже если перестанете быть нужными. Как кофе с молоком. Ваш ум свертывается на сильном огне, прокисает в замкнутом пространстве совершенно не терпит воду-кипяток, и нуждается в хорошей прожарке. Но в этом не нуждаетесь вы. Вы должны реже шоколадно и горячо пахнуть, а затем стыть до состояния водянистой коричневой жижи. Это перевод воды, пощадите водоканал и чаще окунайтесь в него, чтобы остыть самому и воспламенить воду. Не беспокойтесь, это не повлечет за собой никаких последствий; она слишком вынужденна уливаться постоянно от пламени прочь»

Третье - зеленый чай

"Вы совершенно неожиданно можете превращаться из постельного белья в человека. Заглавные буквы в словах для вас важнее всего прочего, можете сколь угодно кричать "прочь!!!", но смысл букв стоящих за заглавными всегда бежит за вами и устраивает гонки в гнилых листьях парка. При этой погоне вы всегда остаетесь в одиночестве; вы ищете призраков, не веря в них. Вы предпочитаете физику превращения из большего в меньшее, и метафизику превращения из меньшего в большее. Изредка вы устаете и выбираете отсутствие выбора наконец, будучи солидарным с водой; предпочитаете все остальные напитки огненным, а всех остальных - такому количеству остальных, которые равны никому и ничему; после этого вы падаете к порогу кружка декадантов, умоляя охранников утащить вас отсюда. Предсказание говорит : не знаю. И вот вы тогда шармите интеллект нецензурной бранью, и вы клокочете страницами, чтобы не слышать клокот сердца. Но из нутра у вас рвется голос, и он есть текстильная фабрика на выборах - то бархат, то плюш; то кожа, то жестянка, вас могут уволить из-за конкуретноспособности потому. Вы должны быть рады, что вода никакого материала не портит, кроми жести. Но вы ей рады. По-разному, вы ее, жесть, ищете во всем. Оставьте стеклянность мира, его уже давно нет, его смыло,помните, что жесть грозит ржавчиной,помните, что вода льется везде"

Четвертое – просто вода из-под крана

"Из воды ничего не испечешь. Вы съели слишком много чужих печеньев. Вы обжора,даже если не съели крошки. Вы сожрали пуд их печеньев. И вот теперь. От этого. Вы пусты. Вы-пустите Слово. Вы уволены"

- Вы приняты - душат розы

Кости загремела куда-то. Вашу куртку, пожалуйста. Вывернута. Какой нос. И никаких слов.

10:14am: cold shell
I got a heart full of pain, head full of stress
handfull of anger, held in my chest
Uphill struggle
Blood sweat and tears
Nothing to gain
Everything to fear

7:56am: Karma, take me away
Все разговоры о кочевании цыган - пустой тупографический треп, ведь всем известно, что табор уходит в небо, а всем известно, где находится небо. И что там, на коленях, цветной черной грудью вперед, танцует и голосит о свободных вороных, убежавших в поле, которое всего лишь небо наизнанку, табор. А на жилистых как у вороных шееях гремят монеты - праздник всегда с тобой, если ты готов за это заплатить, сев на колени, на пол, если ты не изроду цыганья душа платком с бахромой и грудью колесом, а украденный вороной. Стоит лишь только увестись темной как платок ночью от сопящего хозяина, где был омут и омут был сладким бубликом, где был кнут и кнут был устаревшим, но верным лекарством от пряничной болезни, когда рубцуешься от сахаринок весь, белеешь и становишься просто безучастным полотном, скатертью - пляши, ешь, пей, рисуй на мне, только танцуй. Где был простой безвкусный овес, редкие даже осторожные шлепки по гриве - ну что же, мы пропашем и прогарцуем; а в поле не смей - там вороны, там небо, там танцы, там пляски, там люди на земле сидят, на коленях, там вороными становятся. И ведь братцы мои, ведь все кончено для человека, севшего на пол!
И вот сидит, на полу, трава лишь в пузырях, цветы в гербарии, украли, все-таки украли. Спрятали-таки. Колесом наружу -носом в коленки. Темень безпросветная навголове. Цыганка Карма позарилась, уж конечно на золото, блестевшее на светло-голубенькой в лютик подушке. Попробовала надеть на шею, к остальному - золото начало тяжело дышать во сне. Тогда просто спрятала под третью или четвертую юбку, а потом еще долго еле дышала в танце на пожелтевшей осоке и жаловалась, что прогадала - то медь была и в темени на темечке под третьей или четвертой там медь потемнела - и ни туда, и ни сюда, и ни золото и ни ворон вышло. Да и вдруг искать бы стали? Так с головой в темень и окунула. " Черное золото плавлю" - смеялась Карма, волнуясь грудью как штормовое море - взад-вперед.  Забрала совсем ребенком, который открвал широко как птенец рот от жажды, Карма сказала - вина еще рано, на тебе вины. А вина сказала - на тебе обиду. Не пущу.
Карма дежала под юбкой обиженного ребенка, обиженный ребенок всегда растет сам не по дням и не по часам, потому что их ненавидит. И чтобы нецелесообразно взрослые ноги и грудь у ребенка и танцевали по -взрослому, без цели,  Карма научила дите выбиратьна поле нужные травки, держать их у живота, у головы, спать с ними, а потом их пить - так бока и спина сами в пляс пойдут, говорила она, а там и голова закружится, и завьюжишься в танце.
Потом упала, море в небе в поле угомонилось, уснуло и украденное дитя стало волновать юбки, выбираясь на свет, не зная что ночь. Не зная, что танцоры в небе, танцоры с неба и на поле в чернозем где грачи, не спят, как она раньше, как тот, с овсом. Карма подняла тихо грудь - была ночь, был штиль, открыла один глаз - вороные, вороные, и засмеялась - ну а как же иначе танцевать - губы ноги к животу подтягивают.  Дай погадаю!
Раз не спишь - а что толку - танцуй, а пока не танццуешь - дай погадаю: рука белая, как скатерть - знать пировать тебе пока свои косточки принести не останется, но смотри какая большая в теплоте поднялась; как тесто сдобное, белое - так что о тех временах не печалься, будут года еще пока пируй на весь мир хватит! при всем свете!при том свете  
Жизнь пройти - как поле перейти, катись пока ветер в спину, гор не встретишь так с горы, колесом, хоть семь колес в телегу впрягай. Ты быстрей, быстрей, под ноги не гляди, пляши, как не умеешь; в ногах правды нет - а в голове тем более. А сердце и так скачет как табун - все пыль в глаза пускать будет, так что ему скакать без толку, ты безтолку в такт танцуй, вихры поднимай, чтоб не видать. Сердце-то оно всегда подскажет - улыбалась то ли одним уголком рта, то ли просто втихую, то ли вообще в темноте Карма, а сама прятала в рукав все козыри, доставая только черные масти, говорила - видишь, же видишь, судьба - злодейка; а потом сама красные сердца мастями выкидывала и сердце быстрее дитя биться заставляла, чтобы пыль в глаза - а сама : видишь же, видишь!Ну какая ж правда, когда дитя так складно танцует под дудочку под бутылочку под копеечку, Карме черные тучи гнать над полем было выгодно - там больше на фоне играет платок. Куда бежать, только вертеться, только плясать, раскидываться скатертью - бесприданкой,гуляй, рвань, платок пионовый накинув!
И дитя  слушалось, только танцевать забиралось обратно в темень, под юбки -  говорило: я к простору не приучена - я выучилась только каравану, хороводу, соленому караваю и скороходу. Карма, я и танцевать-то для себя не умею, а то иначе для чего эти цветочные платки вы придумали? Верчу, верчу ими закрывая ноги и грудь, верчу ими перед носами других, чтобы не видно было глаз таких моих, как у тебя - где кроме животворящеапотомпожирающего огня не было видно; и вся сама как поле, как степь от прогорлкого запаха этих трав, чтобы вытраввить на время мою чужую породу.
Карма, ты за что научила меня так? Ночь - лежать, скрестив руки на груди и упираясь верхушкой туда, куда уходит табор; а стоит проснуться кому-то или хуже того пройти случайному путнику  - распускаются руки, из рук платки, из земли огрубевшие голые ступни беззвучно, по углям, из жар да в полымя, только почему ни тепло, ни весело? Вы что, и одни-то толком быть не можете? Обязательно выгибыться вынимать себя трястись и выпивать и впиваться? А мне уже не стоять тихо себе морозной ночью в стойле и счастливо что безвкусный жевать свой овес, даром, а тот пусть храпит, а я постою? Вот смотри сама, Карма, ты же говоришь мне смотреть, хотя прекрасно знаешь, что я ничегошеньки не вижу из-за пыои сердца и дыма костра вокруг которого все; смотри: ты потом возьмешь а может и украдешь и вполне себе спокойно иступленно оттанцешь в свое небо, а у меня останется мой Бог, просто останется, потому что у меня больше нет, наверное, прав перед ним, после таких танцев? А я привыкла и к танцам и полю, к чужому, я и свое-то не помню, а было ли? Ты же забрала в чистый чветверг. Все чисто, наверное было. А потом пошли листы, рычаги - плохо - нажми и станцуй.
Карма улыбается, опустив глаза и перебирая свое ожерелье из монет, не дитю - монетам.Праздник всегда с тобой, если ты готов за это заплатить, сев на колени. А плате надо улыбаться. Иначе увеличится.
Карма, я тобой украдена, перекрашена, заново перемалевана с белого на черный чтобы издалека видать, а теперь не хочу - хвать и спрячь?; на базаре за крась поисткаскана, по платкам перехожена, в кибитках где вся вороная платочная сидела покорно переплевана; я так долго сидела у тебя под юбками, что как увидела базар - аж ослепла, а ноги все отдельно в пляс, а голова в скач, к этому я теперь приучена, приручена и прирожена, но только если в темноте. Надо мной, Карма, вокруг ни неба, ни лиц, одно черное поле и бескрайняя рыхлая черная земля, что в ней увязаешь так, будто паришь; и она земля черная и сверху и снизу, а на нем цветы такие огромные красные без лепестков и еще больше чем они вокруг музыка, я слепа и глуха, Карма - говорило дитя дыша в платок, накрывшись им с головой. Я вечно волчком  пляшу кручу кричу исчезнуть хочу, Карма, забери меня?

8:56pm: грозовой перевал

8:27am: pain
Зимним вечером Юля возвращалась домой, Юля всегда возвращалась домой и всегда была зима, и Юля никогда не чувствовало холода снаружи, потому что Юля сама была зима. Юле было очень тяжело, Юля тащила сумки, Юле всегда было тяжело и она всегда тащила. Юле везде и всегда был лед. Юля его очень часто боялась, потому что слишком часто то подскальзывалась, то проваливалась под. Юля была почерневшая и опухшая от вечерних сумерков, от вечера, от ночи, от себя. Юля пухла, чернела и тащила огромный пакет с грецкими орехами и вином. Больше всего на свете Юля любила орехи и вино, орехи она покупала, раскладывала на полу, откладывала на черный день, сортировала, целовала, любовалась ими, плакала над ними, отбрасывала. Вино подсказывало что из.
Вино не только раскалывало орехи, но и лечило раны после, если раскалывающий удар Юли по орешку был слишком силен, или орех вовсе оказывался только скорлупой без содержимого.  Юля мучалась спазмами памяти, которые вместе с пакетами еще больше сгибали ее к земле, мучительно жгли, как будто ее голову и грудь намазали горчицей. Всю ночь она раскалывала орехи, не сжимая кулак, прижимаясь  к ним бьясь об них то ладонью, то щеками, все болело от этого, кулаки сжимали за нее.  Хотя на самом деле  это просто на морозе трескалась на ее коже грязь. Как же грязь может жечь, какая жгучая грязь. Это не было неожиданностью. Единственное, что было - холодно и больно. И больше ничего. Ничего. Ничего.
Почти дойдя до дома, она снова подскользнулась и упала. Пакет выпал, орехи рассыпались, а некоторые раскололись от того, что на пакет упала Юля, Юля упала на вино, а вино раскололо орехи. Те, что расколоись, показали себя - на стеночках их скупо скопилось немного сгнившей мякоти, остальное было глухо и пусто. Юля лежала лицом в грязном мякише из коричневого снега, пошел снег, сначала прошел мимо нее, потом вернулся, навалился на нее своим грузным грустным и бескрайним телом и лежал на ней. Та небольшая горстка орехов, что не успели рассыпаться и все еще лежали в пакете были крупными, круглыми, очень крепкими и казалось, что трещали под Юлей и на морозе от  своей свежей  и чрезвычайной наполненности, даже лежа под Юлей наполняли ледяной воздух терпким сильным уверенным запахом. Снег пошел, сердце остановилось, Юля последнее что только накрылась пакетом, где лежали оставшиеся орехи, прижав наощупь их к сердцу, чтобы снег больше не ходил по ней.  Последнее, что ей было жаль - она так и не попробовала эти свежие полные орехи, хотя лежа с закрыми глазами она явно представляла себе их теплый пряный и твердый вкус во рту. Последнее, что она успела сделать своими руками после вечной ноши - это откатить в сторону гнилые орехи, бросить ладонь в разбитую бутылку вина, облизать пальцы и заложить парочку  свежих за щеки. Оставайтесь со мной  - последнее, что она немо сказала. Снег ушел.

4:09pm: Jane knew
This is mine this is mine im going home. I am fine I am fine I am going home.There is no hope. Hope is a dirty word that'll stab you in the back when you offer up your throat. Goodbye to you, you mean nothing. You mean nothing to me now. You're a sheet of paper with a word written on it blowing in the wind. And soon you'll land and rot by the side of the road and the word will sigh and the word will fade and be gone. And I won't remember who you are.
Clann Zu

Я не сгущаю краски, я сгущаю
Птичье молоко.
Ко мне залетела синяя птица
Крылом между прочим
Дала пощечину
Посыпалась. Счастливая.
Копотью на предплечье мне.
Лежать стало ясно-
Ложь ложью лжет.
Голубизна ее маховых перьев -
Струпья гуаши, на небе налет

Копает клювищем она, ворона,
Бескрайний и бесплодный чернозем
Чтоб молоком земли насытить
Человеческого сына,
Вскормить его
Укутать нежным жиром,
На ватмане где мгла бела
Он намалюет ей
Очередное небо
Дабы
Ложь в землюшку не полегла бы

Ложь ложью гнет
Воздушные еще суставы сына и
Сутуло
Вместо нее теперь к земле ничком
Он припадает
Роет.
Как мать учила, как ворона -
С торта земли жрать горький черный шоколад
Пока не доберется клюв до сладкой соловьиной крови

Я сбилась с толку, я взбивала ночью
В животе своем
Чистейший сахар с птичьим молоком.
Тихо
Жду на праздник
Весь курятник
Где что не квочка - то стервятник
Где индюки не отстают от бабы -
Клюют хромых индюшек лапы,
И петухи -
На стенку лезет стенка
Орать, взбивать
До самой белой пены
Ряженую девку

В отставке солнце, месяц - август
Все полновеснее луна
Как боком перезрелый
Престарелый персик
На землю плюхнется она

Мой птичий пир
Раскроет каплям клювы.
Напившись наконец
Пьяным мертвецки

Лапками кверху,
На пол в своем помете упадет.
Вздохнет и хлопнет дверь,
Коряво
Сын человеческий войдет

Ложь ложью жмет
Вороний сглаз прикроешь
Молочным сбитнем ясной кожи.
Сварганишь рожу среди мора
Словно:
"Я голоден -
Меня вскормила женщина, а не ворона"

Тогда под безнадежно обнаженной лампой
В коридоре
Ложились сына волосы прилежными клочками
Был легким ворсом персика подернут подборок
Клюв под него я раскрывала влажно

Мы примостились рядом на карачках;
К ответному обеду желторотый сын
Любовно сгреб ладоньвладонь,
Развел мостов паркет,
Взял вилку, нож
И мне
Залез в живой живот,
Торта кусок отрезал живо
Поперхнулся, отодвинул
Я не уловила
Момент его ухода и момент ухода лет
Оседлой птице на любой дороге
На красный цвет всегда горит зеленый свет

Сын человеческий, брат мой обжора
Теперь
Больше чем черт любой в стократ
Передо мной ты виноват.
Иди и маршируй средь равнодушной поросли
По полю слепоты куриной
Когтями рви, спокойно землю ковыряй -
Ты не найдешь червя там алой мысли;
И проходи теперь любую птицу мимо.

Когда услышишь в полночь
Трели соловьиные
Обиду помни:
Нас и раньше били
Но ты разбавил ножной грязью наше молоко
Мы раньше петь любили, а теперь мы молча ненавидим

4:01pm: my twin
"Итак, тайна философии, возможно, состоит не в познании самого себя, не в осознании направления собственного движения, не в размышлениях о самом себе или вере в себя, но в поисках пути Другого, в помыслах того, о чем помышляет Другой, в вере в тех, кто верит. Прецессия всех неясных и недоступных пониманию решений, пришедших извне, является маловажной; главное - принять чуждую форму любого события, любого объекта, любого случайного существа, поскольку так или иначе вы никогда не узнаете, кто вы есть. Сегодня, когда люди потеряли свою собственную тень, необходимо, чтобы за ними кто-то следовал."

Жан Бодрийяр

Сартр, конечно, был прав, когда сказал, что ад - это другие.  Наверное потому, что это кажется раем, а иногда им и является. Хотя бы несколько минут или часов. А рай, конечно тот же ад. Может даже хуже оригинала, как выясняется потом. Так что достаточно смешно то, что оригинальный ад как абсолютная самостоятельность во всех смыслах, у нас тут именно самостоятельности в первую очередь и лишается.  Не смешнее кривого зеркала, правда. Обратного пути,  уже нет, как говорили  многие до меня, но я обречена на повторение. Так что все написанное здесь автоматически лишается смысла, и единственное, что я могу сказать, это то, что мне тоже  кажется прекрасным, но утопичным тешить себя иллюзией о себе-в себе-для себя-и потом куда-то Туда, когда перед тобой целый кипящий чан с карамелью. Переливаясь через край, она застывает, принимает форму, раскалывается на формы,  ты замираешь, фотографируешь, невовремя моргая засвечиваешь пленку, засвет цвета карамели, остановись-мгновенье-ты прекрасно - что за этим последовало тогда, все в курсе. И сейчас, когда умирать можно сколько угодно за день, это тем более никого не пугает - так кто же откажется от адского рая. Я не откажусь, и  не почему-то мне уже давно за это не стыдно, дитя времени, вернее, его отсутствия. И тем более кого винить, если ты сам - другой, ад. Единственное, что навевает скуку и тоску, так это то, что кругов здесь вовсе не семь, здесь - круги на воде от брошенного камня, до бесконечности. Наверное, игры так привлекают именно потому, что количество кругов там строго ограничено. И кругов кругов. А в настоящей игре - почти что нет.  Может я старею, хотя вроде бы разрушение молодит, может я старею, потому что разрушение  в неменьшей степени обязывает, потому что разрушение - это жизнь, а жизнь движется к смерти. Оставайтесь вечно молодыми и наслаждайтесь адом, пока не заработаете себе самый  сахарный диабет. Никто не лишит нас удовольствия рассыпаться на кусочки и оставить себя повсюду, потому что это общая цель, а суть цели, если я думаю, то, в приближении к идеальной нецелесообразности - ведь все наши цели, независмо от того как они упакованы и к чему ведут,под куполом сходятся в то, чтобы в конце концов успокоиться собой, глядя на пульсирующую слонами, лошадьми, распиленными людьми и мартышками, удовлетвориться  своим мерцающик трико, и отпустив трапецию, наконец исчезнуть. Найти самый котроткий путь к себе во мглу, что по сути одно и то же - ступая то нежно ладонями,  то тяжело ступнями, по головам Других, или вовсе стоя на головах друг у друга, что по сути одно и тоже. Так и без всякого клонирования, рождение, в частности, детей, стало бы ненужным, если бы мы не пребывали в необходимости рая ада других - за демографию можно не беспокоиться, вечеринка продолжается. Счастливого пути. Я поехала. И похоже уже сошла с рельсов.

9:00pm: что гадать по звездам - есть новые пророки
вечерние окна окна окна, десятки и тысячи
смотрят на кровать и говорят
вот кровать спи спокойно
пощадись ты отравлена
своим же смыслом
прекрати от нас зависеть
 
и хватит их ждать

4:59pm: Письмо будущей жене
Гореть ярко, падать низко, стоить дорого.

Мне бесконечно грустно и больно, что я был таким вчера, но, может быть, лучше, чтобы ты знала, с кем имеешь дело. Я провел кошмарную ночь, и в болезненном и мучительном полусне что-то подымалось из глубин моей природы, в моем сознании промелькнуло что-то очень тяжелое и до ужаса неприятное и отталкивающее...С ранних лет вопрос о поле казался мне страшным и важным, одним из самых важных в жизни..Я это проклятие всегда чувствую и хочу спастись от него, хочу наконец освятить свой пол, потому что знаю, что отрицание пола есть такое же страшное вырождение, как и разврат, аскетизм есть разврат бессилия...У меня есть внутренне глубоко интимное верование, что настоящая религиозная мистическая жизнь всегда оргиастична, а оргиазм , могучая сила жизни, связан с половой полярностью...
И иногда мне кажется, что у меня самого слишком бесполое к тебе отношение, что я не умею к тебе подойти, не знаю тебя как женщины...Прости за мои подпольные мысли и чувства, но я должен тебе их сказать. Что ты об этом скажешь? Но я люблю тебя безмерно. Твой.

Николай Бердяев

7:05pm: Untersuchungsstuhl
8. И дух, и невеста говорят: прииди
12. Грустно сказал меланхолик: "Я знаю тебя, Вечность, я боюсь, боюсь, боюсь"
4. Душа грустила и, грустя, веселилась... И, грустя, вырастала до неба!..
9. Все были веселы. Никто ни о чем не заботился. Казалось, Царствие Небесное сошло на землю.
6. И все это знали. И каждый боялся взглянуть в глаза правде. И у каждого за плечами стояла скука, среди мелочей открывая бездонное.
5. И уже белый день сердито просился в окна. Казалось, что это был новый призыв к переутомленным.
6. Побуждение к новому ломанью.
4.Люди называли его безумцем: это был добрый знак.
7. Братцы мои, ведь уже все кончено для человека, севшего на пол!

Андрей Белый "Симфонии"

Долго думал о том, от чего стреляются - кроме пистолета. Пришел ( в другую комнату). К тому, что от времени и от отношений. А точнее, от отношений со временем. Словом, видя одну и ту же раму на протяжении хотя бы недели, счет уже идет от банальности, что времени не существует. Есть луковица, которую всучивают каждому в одну руку и горсть какизвестнобисера в другую. Луковица - это ваша жизнь, бисер - это ваша жизнь другим. Кажется, это кто-то уже говорил.
И дальше начинается то, что обычно называют судьбой.
Судьбой называют скорость и способ. По сути, получается кулинария и ювелирное искусство. Тогда, по логике, быстрее всего должны были бы умирать повара. Но иначе, исключая свиней, ползающих в нашей родной грязи в поиске бисера. Но иначе, потому что наши повара свиней не готовят - свиньи священные наши животные, потому как получают священную пищу. И восседают на высоком троне взрыхленного асфальта и облупившихся бордюров, и они - любимые, мы любим их. Свиньи, это, конечно не оскорбление, а всего лишь большинство и небольшая правда. Короче, обычное биологическое равновесие. Есть слабые и сильные, и сильные слабые и слабые сильные. Банальность, мы не пропускаем.
Мы ведь все равно их любим, иначе бисер потел бы в ладони без дела. Не поварам и не нам же он, в самом деле, к чему. Подавиться что ли. Если только. Тут маятник качается - бросишь горсть любимой хрюшке - снимай еще один луковый слой, ну или по крайней мере шинкуй дальше. Повара шинкуют, большинство живущих до слюней внучат - повара. Потому что шинкуя луковицу, а не очищая ее собственными руками, вы продлеваете себе жизнь.
Во-первых, это движение вдоль, а не поперек - закон наименьшего сопротивления. Во-вторых, вы бережете свои руки и всегда, при определенной смекалке, сможете обмакнуть нож в воду, чтобы избежать слез; можете нарезать кольцами или дольками, то есть отрезать лишь только, сколько нужно или избежать определенного кольца, потому что происходит разрыв. Одним словом, скорость при таком способе не имеет никакого значения. Не знаю как, но проживете вы среднестатистически. То есть умеренно долго.
Такие как я он она они определенно проигрываем по уровню сообразительности и кулинарного мастерства. Я думаю, все они, заклеймленные и позорные страдалища, они не умеют и не хотят шинковать врученную луковицу. Разворачивают, стоя на улицах, слой за слоем. Трясется рука. Быстро, быстро. Очень быстро. Нет дней, нет годов, нет планов. Есть каждая секунда. Каждая проходит разрядом. Какие могут быть планы у тока? Пропускать себя и через себя. В общем-то одна банальность есть - закон пружины. Так вот, пытаясь убежать от своего времени и сжимая эту пружину, ты только увеличиваешь количеству секунд в минуте и минут в часе, разжимая пружину, расширяя свою стезю и растягивая свое страдалище. Их не 60, пусть это и хорошая цифра. Их столько, сколько ты нагонишь и сколько через тебя пробежит. Чаще по тебе. У кого-то не бывает секунд вовсе. У кого-то минут. У самых больших счатливцев - недель. Все эти слова, конечно витрина оружейного магазина. Время дано для единиц, которые иногда стреляются. И речь, естественно не о скуке, работе в коробках за коробками любовью и радостью только с допингом - все то, о чем снимают фильмы с невнятной флегматичной музыкой за кадром и обсуждают после шестой. Но речь, конечно о работе. О рабочих, самых черновых. Временниках и люденниках. Не метать бисер, а бережно инкрустировать грязь. Естественно, только так бисер заиграет и взыграют позорные страдальцы, чтобы шли за их дудочкой свиньи и повара с наточенным. И ты кидаешь одним, вторым - я есть не хочу - а он все не кончается, она подкладывает его и подкладывает. Не покормишь - сдохнешь от голода сам. Он долго не кончается. Повара сделают из него кондитерскую посыпку на луковый пирог, а остальной отложат в буфет.
Однажды я попробовал. Я долго был в совершенности четерх стен и потолка. А потом весь день ждал малознакомого, совершенно ничего не значащего, казалось бы, человека. Может всю жизнь ждал. Может и не одного. А потом посмотрите в то, что между взглядами, когда увидитесь. Неважно, повар он, свинья или нет. И вы поймете, что такое, к примеру, ресницы, такими, как их задумал Бог. Для чего. И поймете очередную банальность. И побежите быстрее. И работа заклокочет. И секунд станет в часе на несколько тысяч больше. И ресница каждого хлестнет вас и родит вам ваше страдалище еще и еще, потому что каждая третья тварь должна расплодиться, как бы ее ни назвать. Повара, свиньи и страдалища, возьмемся что ли за руки, друзья - это не наша война. Это вечное стрельбище матери и природы. Ничья, естественно.
Следующая секунда. Кто-то стреляется. Он не дезертир. И я наверняка его любил. Чертова гинекология.

5:07pm: It`s like you`re my favourite job
Не пролистывая газет с объявлениями о работе, которые обещают то соотношение цены и качества, от которого, может быть, и не кружится голова, но, по крайней мере болит не так сильно и остается на месте, получая необходимый минимум витаминов, допинга и общественного удобоварения. Я нашла работу. Любимую работу. И не потому, что я ее люблю. А потому, что работа заключается в этом.
Плавающий график. Ты плаваешь среди граф и графиков, находя между строчек невозможное буквам и словам, ненужное им. Бумажная волокита, но и бумага когда-то была живой, а волочиться в любом случае придется, пока приходится жить. Неполная занятость, но полная занятность. Оклад со всех сторон, так что бежать некуда. Зарплата - сдельная, продуктами собственного производства. Работаю на себя и получаю свое же назад - все это справедливо, когда работа - любимая.
Все глаголы во мне становяться частью речи, жизни, меня, моей возможности жить только благодаря -голизмам. Пока я работаю - трудо, когда заканчивается работа - алко, когда устаю и от того и от другого - аптеко. Голизм - на моей работе служебный роман входит в мои непосредственные обязанности. Я хочу, чтобы -голизм потерял свою приставку, я потеряла работу, сутки и страх, а голизм значил только одно - голая. Я работаю, чтобы пока жить, иначе мама очень расстроится, если меня не станет. Иногда мне этого очень хочется, но пока у меня есть любимая работа, я могу жить несколько часов в день. Меня, как и всех моих коллег-голлег никогда не затронет кризис, потому что нас он не трогает, а давно приласкал к себе. Он не так уж разоряет, если к нему привыкнуть. Хотя что это, как ни разорение, если я не достаточна хватка и терпима для 24-часовой жизни. Этот труд не делает из меня человека, а может даже убивает его во мне. Но ты моя любимая работа. Работодатель, который дает ничего. Реабилитация после выходных, живущих за счет моей горизонтальности. Я работаю на последнем, но это единственная работа, которая подходит ко мне и абсолютно мне не подходит. Она слишком легкая, но так даже лучше - только она выносит тяжесть нервов за периферию рабочего дня, и, знаешь ли -и кризис, и пока нужно жить, выбирать не приходится. Остальные догадываются, что работник из меня никакой, если играть по-настоящему. У трудоголиков настоящего нет, а будущее, как известно, не наступит никогда. Когда расклад оклада таков.

6:33pm: "Дерева взревели о новых временах, и он подумал: "Опять возвращается"
Андрей Белый "Симфонии"

На его месте была она, прогрессирующая неврастения и спустя тройку лет в свободный скач, ей снова, как и всегда, когда начинается нетелесная и от того еще более невыносимая и страшная мигрень, самой теплой святостью видится эта мягкая коричневая простота. Простота, выглядывающая из-за широкого плеча неизвестного ей молчания, поставленная на худые и быстрые ноги, сложнейшая простота, о которой можно только догадываться страдающим мигренью : как это - жить так, мечтать о четырехколесье, менять их, молчать так, что другие знают только о колесах, дорогах ее и больше ничего, и не узнают, не заразят никогда своей головой и своей болью. Как это - может и не бояться ничего, и не писать ничего и может даже не читать ничего, просто быть и так легко свиду это терпеть. И напишут тогда о тебе другие, с мокрым полотенцем на горячем пульсирующем лбу. Но тебе будет просто все равно. Все просто.
Как опять хочется этого, как таблетки от головы хочется, с наслаждением сбросить эту голову под те колеса, и просто пойти. Просто. Вернуться назад, чтобы больше опять не возвращалось к тебе с каждым приступом. Их просто не будет. Будет все просто.
Может все вовсе не так - прошуршит почерневшая голова, и та простота это простота гладиатора идущего на смерть, а молчание лишь скрывает вынужденную аскезу, может все не так, ведь нет никаких доказательств, но это все голова, она болит, а значит, ей нельзя верить, а тепло проходит прямиком в грудь, только греет и поэтому никогда не обманывает. Никогда ни один пейзаж, ни один будильник, покуда они сторожат весы отведенного нам куска мира, не подпустят голову к этой простоте - голова болит, не знает что творит, и пляшет дико от незнания и ужаса от творения, в пляске вешается на шею каждой святости со своими потными ладошками. Никогда, слава Богу, не подпустят, но не в силах выносить дурацкий и мучительный этот танец рассыпного разноцветного скисшего тела, сжалясь, разрешат иногда греться у ее, простоты, костра в светлое время суток, попеременно подставляя под жар то затылок, то лоб, ослабляя мигрень, усмиряя.
Да мы и так не посмели бы испортить еще одно; очень устали остыли остыдились и остановились - нам совершенно достаточно и только этой милости. Это просто как сигареты и этого достаточно, как достаточно сигареты - это то, что я делаю опять и опять, но все же между нами. Это просто и этого достаточно.
Its just like a cigarette, its something that I do
Over and over but between me and you
It's just like a cigarette, nobody's really fooled
I don't want the truth, I wanna feel fucking cool

"Она ужасалась и, казалось, вопила: "Возвращается, опять возвращается"

10:05pm: Сurrent music
Обоюдно
Ожидаю что-то ежедневно
Но что обидно -
Всеобще и обычно троекратно

Примерно пол-день опрокинув почти залпом
И на полусогнутых
Ну вот мы живы:
Чуешь, как трещит бошка,
Надетая на вертел уличного воздуха

В обед как ломоть хлеба разломив хребет
Пока еще дыша позволим мы
Себе
Из мякиша его слепить на вечер
Двух-трех любимых сытных человек
По образу и как подобие

И этот самый черный хлеб
Есть все, что нам дала насущность
И все, что нам осталось есть -
Коричневу любовников и крошек
Мы, правда, сыты этим по уши
Но воет в брюхе психа нищая,
И пятится за тем, что мы слепили, вслед

Осанке вопреки и мы за ней,
Благо -
Тошно полегче
Прочокать нервной рысью за угол
Стенографировать тахикардии такт,
Не смея покидать наш тонущий корабль
Мы прямо на корме начнем крысиный бал

В грубой вязке негрелого дыма
На бале не видать, о чем молчат любимые
Коричневые, теплые, простые
Хлебный папа из плоти и крови сына

Любовь для пшеничной охотницы-матери
Лежат на их кухонной скатерти -
Обычные самые крошки;
Не знаем мы о чем молчит любимый он
Воротим мы ладошки
Под его подзамочное золото

Ворвется он без всяких ставок
В самый простейшим ипподром
Зачем он так галопом в дом, мы так не любим дом,
Заткнувшись в квадратные черные плечи
Мы лечим осипшие головы
И в тени всегда прячем веки.
Может все дело в коричневом, может в черном
Быть может в хлебе
И все же - о чем он?

Ловить любовь в плотном кружеве храпа матери -
И пусть у нас тоже скатерть,
Но под столом руки,
Бошка как дуршлак - все мысли промыты на паперти.
Так что
Не знать о чем молчит любимый он -
Моя морочная охоча.
Пусть сильный он пьет крепкий черный чай
И скачет и смеется и, конечно же, не плачет
А я о смерти выпью посмеюсь и позабочусь

Я не знаю, о чем молчит милый
Только в каждом вздроге ресниц
Между спицами клетки зонта трепыхается его сила
Угасает моя
Подо звон колокольный
Вязальных спиц

12:34am: back together again
When i don't know where you are
i feel lost
your trail feels so warm
but i'm covered with frost
when i left in the morning
he smelled so good
then i whispered quite nicely, quite rightly

I can't make you feel good
you can't make me feel bad
i'll never get you back
so you'll never be sad

Give me all that you have
if you don't i will steal it
all the things that you've lost
i can reel them in
i'm falling apart every minute of every day
but you're there to put me back together again

12:53pm: Torn into pieces I won't. No. I don't want to be this
Ноги отдельно
в черном капроне гимнасты
вязнут по ходу в гибком асфальте,
отдельно,
кто судьей будет и уберет их
из безвыигрышных соревнований,
кто врачом станет и вернет их
рукам
Руки отдельно
валяются бесполезно
грузом
крупной тяжелой лапши в карманах,
трясутся вечно и гремят
на ходу и лежа,
но не кормят собою
черных гимнастов,
кто станет голодным и сожрет их,
кто станет поваром и целесообразит их
Маковой коробочке отдельно
чуть выше них,
ей с каждым удушливым сглотом опасность
рассыпаться,
наизнанку излиться,
услышать ухом отдельно - лишнее,
увидеть боком отдельно - страшное,
упасть частью зерен к рукам ватным черных гимнастов,
что теперь посредине дороги валяются
отдельно
- кто станет дворником и подметет все догола,
и остальными зернами расдуться по улице асфальтовой
по отдельности
- не дай Бог прорости сызнова,
Не вылечиться
.?

4:03am: shameshameshame
когда кончится уродство

10:06pm: sepia

Маша. Маша - это я.
Я дерево.
Меня могут срубить, распилить на части, содрать мою кожу, высушить, покрасить.
И тогда на свет появится копье, гитара, стул, спички.
А я не хочу, чтобы меня пилили, сдирали кожу, сушили и красили.
Не хочу быть копьем, гитарой, мебелью, спичками.
Не потому что я лучше других деревьев,
Просто я такое дерево.
А когда придет весна, я протяну руки к небу,
И прилетят ко мне птицы, и совьют гнезда на моих ветвях,
И родятся дети, и вырастут, и снова улетят.
А я не хочу чтобы они улетали.
Не потому что я эгоист
Просто я живое дерево.
( вниз по дереву )

11:31am: a knife for the girls

11:27pm: live with me
У мужчины была псина. Черно-белая псина, дворняга, коряга, которая была рядом с ним всегда, сколько он себя помнил. Сколько мужчина не вспоминал себя, он не мог вспомнить, откуда появилась у него эта псина. Он пересматривал свом фотографии - она всегда была в кадре, даже когда за ним в нее кидали тапком, чтобы она не совалась в хозяйский снимок, она все равно всегда оказывалась там хоть какой-то своей частью - черным ухом, розовым носом, белым хвостом. Даже если знала, что потом ей зададут за это очередную трепку и выставят в подъезд. Унижение и боль от побоев были ничем по сравнению с возможностью соучаствовать жизни своего невольного хозяина, да и слов-то таких псина не знала, как и настоящая собачья душа слишком высокой или низкой цены за возможность просто быть рядом, при. Собаки знают об этом с рождения, люди же с собачьей душой еще долго шатаются по зарослям чертополоха и поначалу гордо,а потом истошно воюют на луну, прежде чем плюхнуться у подъезда в картон и, тяжело дыша, вывалить на него язык. И ждать его.
Он не помнил, чтобы она когда-либо была щенком, но у псины постоянно был щенячий взгляд, как будто ее глаза залили растительным маслом. Сколько бы он не кормил ее, чтобы избавиться от бесовства этого постоянного взгляда, он не исчезал. Мужчина кидал ей огромные куски сырого мяса с желтоватым жиром, натянутым на ребра, кидал прямо на кухонный линолеум, псина подходила, нюхала и подползала снова к нему, впираясь в него своими еще больше намасленными глазищами. " Проморгайся, сука. Откуда же ты на мою голову, в моей квартире, откуда ты вообще взялась?". Псина взвизгивала в ответ и подбегала к брошенным на пол ребрышкам, а потом снова впивалась в глаза мужчине. "Глупая.." - не понимал мужчина. Псина вздыхала и оставалась безучастна к мухам, участвующим в ее обеде.
Мужчина обожал азартные игры и каждый день сваливал колодой на вечер, приводя в движение рядок фишек домино, вечера сваливал на выходные, приводя в движение свой ум, сваливая ум в стирку, сваливая к черту от всего. Он был настоящим игроком - дураком и новичком, везло ему постоянно. Игрок не мог любить псину. Это было по меньшей мере унизительно, и совершенно позорным образом его компрометировало перед игрой и ее правилами - настоящий азартный игрок таял как эскимо в июле перед волей случая, цедил всеми своими кислыми и горькими соками на каждый поворот колеса фортуны, сладко трясся перед неожиданностью и неизвестностью, а собачья верность и щенячий взгляд вызывали у него классовое презрение и тошноту. И если бы две женщины - игра и псина - встретились, то все-таки сыграли бы, а не стали грызсть друг другу глотки. Интеллигентные псина и игра сыграли бы в русскую рулетку, пригласив третьего - мужчину. Если бы он не сделал свой выбор безо всяких барабанов. Он помнил и любил вспоминать, как он появился в игре, а о том, как у него появилась эта псина, как уже говорилось - совершенно нет.
Сначала мужчина просто перестал кормить псину, перестал совершенно бесполезно, потому что она и так ела только остатки его еды, закапывая к тому же большую часть во дворе, и то лишь потому что его еда, его; она не помнила, чтобы нуждалась в еде для себя, как и не была никогда никаким щенком. Выгонять псину было бесполезно - она царапала соседские двери и рылась в мусоропроводе, и из глаз ее текло масло, и ее приводили назад соседи. "Постыдитесь, мужчина. Животное, все же". Убегать от нее было бесполезно - чем дальше он уходил, тем ближе и отчетливей слышал ее визг.
Мужчина запер псину на кухне, подперев дверь шкафом из прихожей. Азартно ушел. Первое время псина только тихо скулила акапелла, сидя прямо по центру кухни. Стала выть, линять до того, что кое-где облысела. Потом сделалась кухня колесом, а псина от дури белкой, и колесо завертелось, загремело, смешивая визг псины вой псины и грохот дребежжащих кастрюль, прыгающих сковородок, бьющихся тарелок и плящущих в раковине чайных ложек. Все стало однородно, все равно.
Если бы мужчина не был игроком, дураком и новичком, то есть не был бы везунчиком и вернулся открыть кухню на пару недель раньше, колесо еще не успело бы набрать фатальные обороты, и озверевшая от грохота, ополоумевшая от обиды, высохшая от голода и непонимания происходящего псина, наверняка разодрала бы его и уткнулась сухим носом в ребро. Хотя он все равно ничего бы не понял, дурак, с рулеткой в голове, да и от боли.
Когда он все же вернулся позже, колесо уже сделало свой последний оборот. Псины нигде не было, и мужчина стал радостно собирать раскиданную посуду; удивленно обнаружив с некоторой брезгливостью незнакомую белую кастрюлю с черными кляксами потрескавшейся эмали, он незаметно подумал, что такая посудина подошла бы для того, чтобы из нее ела псина, и глупо хихикнул над самим собой, вспомнив, что псина пропала.

10:55pm: a worm from a bird
Я звоню в скорую. Трубку зажимаю между ухом и плечом, одним пальцем тыкаю в кнопки, заедает тройка. В общем-то подошли бы и пожарные, если бы уже не было так много воды. Другой рукой постукиваю ее по груди в районе сердца, ей так вроде бы лучше - "так я не различаю где твой стук, а где его бой, и тогда вроде бы не так сильно, и как будто знаешь - два сердца бьются одновременно. ну ты поняла..". Опять вода. Я пытаюсь погладить ее по голове, пройтись по лбу, по щекам, подержать за руку, а она начинает кричать и реветь, что не нужно обращаться с ней, как с больной или что еще хуже, как с любимой.
Я звоню в скорую. "Сейчас приедут врачи" - говорю я ей. "Они перекроют воду".
"Да, врачи хорошие. Наденут белый халат, и вроде и не человек, и не пустота. И пожаловаться не стыдно, и вроде не такая тоска. По крайней мере, не зеленая. Белый - хороший цвет. Самые лучшие ластики в школе были белого цвета. Они стирали даже ручку. Врачи - ластики, они сотрут нам ручки, приделают перышки и вот - мы - ласточки. Ай болит".
Я звоню в скорую. Говорю - приезжайте, горим, потоп!
- Какие симптомы?
- Ее тошнит постоянно, рвет регулярно, сердце есть, но бьется - бесит: в тридцать лошадиных сил, крови нет, отваливаются ноги
- Если ходит регулярно, но не видит сердце ничего, то и удивляться нечего - отворачиваются ноги, отвораживается кровь, сворачивается, организм гниль не любит - рвет, лошадь - к лжи, тридцать - тут и удивляться нечего. Еще что?
- Она вся мокрая, постоянно. Вся в испарине. Как не завяла еще.
- Если в одном котле вариться постоянно, уху из своей же требухи каждый день похлебывать, то тут и удивляться нечего, тут пар и из ушей пойдет, тут и уши завянут. Где мокрит? Лоб, спина?
- Она вся изнутри мокрая, даже плесенью пошла местами.
- Мокрота от скуки, плесень - от тоски, тут и удивляться нечего. Выезжаем.
Я звоню в милицию.
Говорю
- Где-то в спальном районе, как в спальном мешке, где цветет то акация, то черемуха, ходит он, весь сонный, с мешком на голове, как будто его мешком по голове, и он весь мокрый.
- Изнутри?
- Снаружи весь
- Тут и удивляться нечего - это дождь.
- Это ложь.
- Это правда. Ото лжи все мокрые ходят. Их вычислить - плевое дело, как бы мешком не прикрывались. Чья вода?
"Не говори как меня зовут" - шепчет она, придерживая постукивание моей руки.
- Пострадавшие есть, так есть ли разница?
- Поняли. Найдем, накажем.
- Не надо. Выезжайте просто. Встретимся.

1:15pm: молчи и слушай - под нами горит суша
плачь плачь дверь и никогда не извиняйся за плач
отломи дверную ручку от входной двери и держи ее за шею
это их шея ее не задушишь потому что на ней держится теперь твоя голова
не бойся ты моя. милая. дверь. не выпускай никого из них
я держу тебя на средокрестье и молюсь делая попеременно скобками пятнистые сухие губы об этом тогда
я скрещиваю руки за спиной и держу ее долго и крепко, так что сталь становится теплой и потеют ладони

единственный, кого я разрешаю тебе выпустить - как выпустила сама праздник, только потому что чем дольше носишь на себе украшения - тем вероломнее рассвет, грязнее волосы, треугольнее черные круги глаз, прямым углом в пол-в потолок, скобки губ вверх-смех, нас помыли, сменили, запихнули в рот гогот и разговоры рабоченедельные, с короткими паузами, рвотой шуток и ровным лицом изваяния при обсуждении повседневных дел, от разговоров больше не дрожит живот и не страшно смотреть в глаза, уже не страшно что если посмотришь в них, то увидишь циферблат,где секундная стрелка будет носиться по кругу быстрее света, и тогда полопаются сосуды, и получится классическое пошлое сочетание красного и черного разговоров за душами, вместе за шторками в своих душах. вот ее и выпусти, эту душу,по той же причине - что может быть пошлее, когда ее имя произносят вслух.
пусть она их разыщет разроет и снова разрыдается но пройдет незамеченной
посидит на мокрой лавке у дикой клумбы напьется пусть делает что захочет со своей пошлостью - у того, кого она найдет, наверняка найдется несколько пачек бумаги, где ее имя спрягается, спинается, рвется и пресмыкается. вот ее и выпусти - дай мне уже поспать, как она достала оправдывать меня и себя, что мол мы рыбы большие молчаливые с мутными глазами рыбы и нас так долго держали в консервной банке только вдвоем, что совершенно не стыдно просить не уходить и рыдать, мол, мы были не мертвыми, а всего лишь законсервированными - посмотри - в банке мы отложили икринки, а теперь, когда банку открыли, они лопаются, так что это не стыдно, это не слезы, мол -

плачь плачь и не стыдись потому что заокном тоже плачет
снова не из-за меня, но не велика честь
но хотя бы закончился зной.
дверь открылась. закрылась. стало марево.

я уже не мажу спиной по стенам - я наверное учусь видеть людей отдельно
от меня и шерстяных для теплоты и крепости ниток, за которые я держу их руки и ноги у ночей и как глупенький малыш пытается запихнуть круг в отверстие для квадрата, я их - тщетно утрамбовываю в хрустальные бокалы с узорами. я же сама жила в банке и ничего, ребята - говорю я им, а тут как в сказке - хрустальный дворец - нетнет, завтра на работу.
дверь - я поняла, они тоже живут, а не цветут как цветок папоротника - одну ночь, в самой чаще, крича от счастья и больше никогда не появляясь на том же месте. но дверь - все врут, они действительно указывают на клад,кладоискатели и сами цветы все становятся кошками - ластятся, жмурятся и видят в темноте. не осуждай меня за высокомерность дверь, но кажется, на этом все и заканчивается. они не только перестают видеть клад, но и забывают, что он был вовсе.

поэтому плач это не стыдно. во все времена даже самым отпетым злодеям было жаль потерянных сокровищ. мне жаль даже пропавших злодеев. мне жаль что есть две разные скуки - когда смотришь на небо и когда смотришь на землю и обе они мои. и обе они от тебя.

я тебя ненавижу, дверь. однажды я засунула руку по локоть в мед, на меня накинулись пасечники - "как ты смеешь воровать чужую сладость, как ты можешь портить своей горечью наш сладкий мед?", и я запихнула пасечников обратно в голову, потому что они вместе с этой душой достали меня везти по кочкам ухабам и учить жизни на собственноручных примерах. я попробовала мед с пальца - это был деготь. пасечники успокоились - крест продолжает быть несомым по плану. а потом оказалось, что всем так не хватает сладости, что даже в дегте водятся пчелы - по локоть я вся была в их обидчивых и отчаянных укусах. с тех пор два месяца ты держала меня взаперти - ты скреблась, хлопала от сквозняка, молчала насупившись, и пускала грязных санитаров прямо ко мне кровать. они залезали на простыни с обувью, все пачкали кремами, бумажными полотенцамии, жидким мылом, они всех мух тайком запускали и откупоривали темно-коричневые пузыречки, заставляли отпивать и убегали с моими словами - ни строчки за дверью, невидимки за дверью.

а ты дверь потом хлопнула, от жары взорвалась наша консервная банка, и сквозили уже не форточки, а их дыхание, и душа эта намалевала красным губы, надела лоснящеесе платье и туфли в тон, задудела, заорала, выпила стакан залпом, напоила опять меня, и я с туману с ней сговорилась, что будет радость, надежда и смех - все эти наши вульгарные подружки. и у меня вся голова до сих пор в этих волшебных клещах - все эти стрижки, синтетические цветные футболки, лица цвета ряженки, прозрачные белые акробаты и атлеты, ладонивладони, неудавшиеся лирики с удавшейся вроде душой и точно взглядом которые спорим? лет через десять будут пересекать те же дороги с тощими кожаными портфелями женами и детьми файлами в них - они там много обещали, а она все пила, трепалась безумолку и верила, а самое мерзкое с ее стороны -заставила меня поверить в то, что она и вправду спелась с другой душой и она, другая душа, почти такая же как и она и даже как я, и вот-вот прямо сейчас варится чудо, они спеваются вместе, смешивают свою икру, лопают ее и делают из нее самый настоящий фейрверк в ночном небе и в телах наших душ, которые вроде как спелись вместе. а на самом деле всего лишь спивались. и на тот момент, может верила в эту очаровательную дурь и та другая душа, но ее я вовремя остановилось. сейчас мы с душой не общаемся, но может они с той и переписываются тайком - распутная девка она - всегда на распутьях, как она достала этим перекрестком, который перерос в крест и перенесся на плечи моего тела. а потом тела сбросили кожу - они перешагнут рубеж тридцати лет, пузыри в хрустале, дым в голове и совершенно голое сердце.

и я чешу, чешу до крови, чтобы вычесать их, но как же - смотрит на меня дверь - что же ты за дурочка - всю жизнь молила о том, чтобы найти клад, нашла, а теперь выбросить собираешься? нет уж тащи. но дверь мне слишком тяжело теперь одной тащить этот сундук. телефоны тел молчат, душа молчит и краснеет от стыда, а потом еще продолжает пытаться убедить меня, что это не стыдно, что все это было правда. и что самое страшное - я иногда ей верю и кажется вот-вот стану ею сама полностью. нет, не стану - есть доказательство неправды - прежние дороги стали чужими и ходят по ним другие и я по-прежнему предложу каждому денег и куплю шампанского но все эти лавки ступеньки издевательски молчат - мы ступеньки мы сидим мы дороги по нам ходят нам ничего не нужно. ты меня должна любить, говорит дверь. пусть они уходят.
дверь открылась. закрылась. стало марево.

я уже не мажу спиной по стенам - я сижу прижавшись к стене и независимого от того, сколько я выпила, мои словарукиглаза были честны и чисты до неприличия, одури, рева и вспотевших волос на затылке. меня душа заставила. теперь мне стало интересно - сколько моей чистоты из этого можно увидеть сквозь бутылочное стекло и как различить пятки их честности среди грязных следов от подошв на полу. душа не настолько умна и проницательна, чтобы ответить мне на этот вопрос. ее, честности, пятки не сверкали из-за налипшего мусора, когда она уходила в дверь. не варилось никакого чуда, тогда пятки просто светились в темноте - колготки протерлись от того, как носилась тут одурелая душа.

дверь закрылась. началось марево. пусть уходят. дверь хлопает метрономом - забывай смывай засыпай проходи не верь. я тебе, двери, никогда не верила за твою открытость. а теперь спустя двучасовые сны, несвежие постели и проходя мимо дома зеркала я тебе верю - и не верю ни одному тогда сказанному слову. и с душой мы до сих пор дуемся друг на друга - это так красиво звенели бокалы и так вкрадчиво шипел пепел, а вовсе не так как говорила она - не отныне и теперь это правда. забирай наличные уходи если нужно конечно нужно. память не победит беспамятство особенно если память так себя ведет. слишком открыто. дверь закрылась. я - не душа, я - дверь.

12:47pm: Дорога назад становится кругом. Огненным. То, чем тушу, известно разжигает огонь все больше. До небес?

9:50am: Теперь наш Бог - Киноактер
В наш век гуманный он распят не будет
Мы не растопчем плащаницу!
Через мерцающий экран он сам кресты всем раздает:
Захочешь и поверишь - крестик с позолотой на груди
Не хочешь - на плечи, блудница!

Теперь наш Бог - Киноактер
И так играет
Его невинно-русый бриллиантиновый шиньон
Под утешающим сияньем крыльев кинокамер.
И он скрещенные три пальца вверх не поднимает -
Один лишь взгляд его - и ты спасен!

На образа его не маслят
Он образ сам себе любой создаст
Греховно веришь сердцу? Веру он глазам отдаст.
И принц и нищий в его масляных руках,
Он всемогуще все изобразит на пальцах,
Любого сердца дамского порок
Ему давно известен и подвластен.

Он тоже вышел из народа,
Чтобы с народом совладать,
И был жидкокудряв и мил -
Обычный агнец божий,
Но потемнел и возмужал, а Бога взял на моду
Чтоб крепче девушек объять.

И по новейшему завету
Он репортеру рапортует,
Что дела проще в мире нету -
Ты как бы есть, а кликнешь - всуе,
А если все - почти ничто
То и ничто - насущный хлеб.

Он как икона плоск и прост
Им упраздняется молитва,
И уповаем мы на 25 кадр.
Он, так же как икона
Нас заставляет верить, что мы все пошли от звезд,
Нас новая София ждет
В конце туннеля метрополитена
Увидим мы софитов свет
Она - Лорен, кадит лампадой
Наш Бог - Киноактер, он будет вечно рядом.

Его любовь к тебе для всех едина и чиста,
Возвышенна на режиссерском стуле.
Он не забудет никого из нас,
Даруя каждому сценарий с чистого листа,
И ты поверь, он не осудит строго:
Взирает камера так высоко с небес,
Что не видать ему никак -
Стройны ль его монашки новой ноги.

Не знали никогда свободы выбора такой:
Надень очки, переключай каналы
Ты сможешь равной стать Ему - любой! -
Шатенкой, дочерью, женой -
Доверься волшебству телеэкрана!

Смотри в глаза окну, на автостраду:
Там мчится двадцать первый грузовоз,
Ему вцепился в грудь руля отрадно
Наш новый кубик-рубик-человек
Он справедливо избран случаем
И по заслугам вознесется к Богу на эстраду.

Паломница не выйдет из квартиры
В пустыню ставить свой молитвенный шатер.
Сосед Андрей вздохнет, надев обратно брюки -
Ей нужен только Бог - Киноактер.

Паломница, молясь, нальет и выпьет свой
Сорокоградусный кагор, заламывая в рюмки руки,
И оба в нежной телесиневе
По одному они помрут от скуки.

2:15am: курица яйцо в тебе курица
я совершенно запуталась/забыла, что было первичным - лицевой или изнаночный шов? хотя теперь какая разница, просто забавно. было бы.

это все фильмы монохронные парят и пудрят мои хохломские мозги, я кусаю пальцы, чтобы не писать тут очередное "было бы", потому что это уже было.
я только не удержусь и опишу бы не для глаз никаких, вы, если что, закройтесь ладошками, просто я крикнула в бутылку -"верю" и эхом не спала всю ночь: это было бы больно очень, но меньше чем я привыкла, но потом очень много льна и елея прямо на голову, сутуло, и обязательно, обязательно бирюзовый хлопок и масляные пятна на подоле от елея к которым липнет лен, и серебряные кольца - шлеп!, бряк! - и в лужах, чтобы потом в ухо! слышишь?!
это пока молодо-зелено - какие символы, лишь бы сирень, просто как 2 на 2 - 4: ненавижу -значит смотри так до о!дури люблю, четверокрестье сиреневых лепестков несем как единственный крест, как не сгибай под ветками головы - не избежать, все на тебе - как будто и в самом деле было когда-то пятнадцать.
а серебряные кольца - шлеп!, бряк! - и в лужах, концы в воду, кольца в воду, оба! первое на счастье, чтобы не вернуться в порочный круг где бабка за внучку, внучка за дочку, дочка за мамкой, жует угол пеленки, а дедки нету. баю-баюшки-баю, все равно где не ляжешь будет край, пройдет лет пятнадцать, а дочка все будет жевать угол пододеяльника, чтобы вернее стиснуть зубы и не заорать матом на весь дом часов этак в пять утра.
второе - в лужу! на счастье, чтобы когда все обязательно кончится и уже не нами, можно было взять и вернуться. волшебные. а там где мы их достали, мы, конечно, выражаясь совершенно искрене, нажрались так, что стыдно было всем, кроме жениха и невесты.
чтобы потом в ухо! слышишь?! а то уже у горла я. в ухо слышишь лей елей не жалей - ухо стреляет, в упор, чтобы потом заложить дыру льном. и не слышать, наощупь. так можно даже не фильм - целую жизнь прожить.

пост криптум просто скрипит:
мне кажется мой цветник от чересчур уже начинает дурно пахнуть. и, кажется, там завелась тля. я бы очень хотела, чтобы жирный мак, который я тут последним уж больно любовно из себя выплюнула, превратился в садовника с закатанными рукавами по локоть и выдергал тут все к чертовой матери. и остался. правда очень, даром, что как обычно ночь.

3:50pm: 15-48
я слушаю песни для девочек. наверное, у них русые волосы
и белые рученьки
и я была такой же
по крайней мере, снаружи
я вторые сутки смотрю на неизвестную фотографию и
представляю ее несуществующие вариации со мной
от этого улыбается. вот так я травлюсь
9.25
тогда, вроде, было почти так же
я больше не буду этого делать.
.наверное